– Значит, не хочешь мне кланяться? – сплюнув очередную косточку, наконец промолвила она этим своим новым, толстым голосом – таким же толстым, какой стала сама. – Не хочешь… А почему?
Годунов молча смотрел на нее, не зная, что ответить.
– Не говори, я и так знаю, – махнула она рукой. – Ты думаешь, что я ненастоящая царица, да?
Борис растерянно моргнул.
– Ну, само собой! – фыркнула Анхен. – Хоть государь и обвенчался со мною, но кто был на сем венчании? И кто вершил его? В Спасе-на-Бору[39], тайком, нас окрутил какой-то полупьяный поп. Ни выхода митрополичьего, ни пения благолепного, ни толпы народной, ни расплетания косы… Это одно, – Анхен загнула пухлый указательный палец – с некоторым трудом загнула, потому что он от пясти и до самого ногтя был унизан перстнями. И не только он. Диво, что у нее руки к вечеру не отвисали от этакой тяжести! – Теперь другое. По государеву завещанию все принадлежит его сыновьям. А я как же? А моя вдовья доля почему не указана?
– Помилуй, – сказал Борис неуверенно, – как же он мог твою долю упомянуть, когда писано то завещание три года назад?! О тебе тогда еще и помину не было. К тому ж государь бодр и весел, о смерти не мыслит, дай ему Бог здоровья…
– Тогда не было, а теперь-то я есть, – сварливо перебила Анхен. – Есть-то есть, да велика ли в том честь? Толком не венчанная, помину обо мне нигде и никакого нет, кто я такая?
Она загребла сразу несколько слив и сунула их в рот. Сладкий черный сок стекал с ее ладони. Анхен выдернула из зарукавья беленький платочек и чистоплотно отерла руку, сосредоточенно ворочая щеками, будто суслик, и выплевывая косточки по одной на стол.
– Ну ладно, – угрюмо сказал Годунов, опуская глаза, чтоб не соблазняться попусту. – От меня ты чего хочешь, не пойму.
– Я ж сказала, – пожала налитыми плечами Анхен. – Ладно, повторю, коли ты такой непонятливый. Хочу, чтоб государь взял у митрополита разрешение на венчание по закону. И чтоб доля была мне указана, не то помрет муженек в одночасье, а мне потом что делать? С протянутой рукой на паперти стоять? Да меня отсюда вмиг выгонят, случись что.
Годунов слабо усмехнулся:
– Ты что, думаешь, я наперсник государев? Советчик его? Да он меня последнее время в упор не видит: есть я, нет меня – ему все едино.
– Да ладно-ка! – покосилась на него Анхен, втянув в рот очередную пару слив. – Твоя сестрица меньшая где живет? Во дворце! Почему? Потому что ты ее в жены Федору метишь. Я сама слышала, как государь давеча говорил Бельскому, лучше-де Аринки Годуновой не сыскать для царевича невесты.
Сердце у Годунова радостно дрогнуло, и он не сдержал широкой, довольной улыбки, которая заставила Анхен нахмуриться.
– Не больно-то лыбься! – протянула она голосом, не предвещавшим ничего доброго. – Кабы я прежде знала, как ты меня проведешь, разве стала бы с тобой дело иметь?
– Когда ж это я тебя провел, скажи на милость? – возмутился Борис. – Хотела ты быть царицею – и…
– Я хотела быть настоящей царицею! – выкрикнула Анхен и вдруг закашлялась, захлебнувшись сладким соком, брызнувшим из сливы. Махнула рукой себе за плечо, приказывая Годунову постучать ее по спине.
Тот послушно постучал. Анхен откашлялась.
– Настоящей, понял? – продолжила она сдавленным голосом. – И если ты не заставишь государя, чтоб он сделал по-моему…
У Годунова лопнуло терпение.
– Заставить государя! Эва хватила! Да не родился на свет тот человек, который может его заставить что-то сделать. А меня он не послушает, точно тебе говорю. Разве что Бельский его сможет уговорить, но уж никак не я. И не проси поладить с Бельским – он меня на дух не переносит, с ним я вовсе ничего не смогу уладить, только все дело испорчу.
– Бе-ельский? – протянула она задумчиво. – А что? Может, и правда попросить Бельского замолвить за меня словечко перед государем? Сегодня же и попросить… Небось ему любопытно будет узнать, какую каверзу ты придумал, чтобы от прежней царицы избавиться. Глядишь, открыв это государю, Бельский еще больше возвысится… и передо мной в долгу не останется, не то что ты.
– Убогая! – сказал он даже с некоторой жалостью. – Ты соображаешь, чего несешь, скажи, Христа ради? Открыть, каким путем ты к престолу подобралась, – это же все равно, что самой себе могилу вырыть. Иль не понимаешь?
– Разве я об этом речь веду? – вскинула Анхен тяжелые, излишне насурьмленные брови. – Ты, может, оглох, сударь мой, Борис Федорович? Я расскажу Бельскому о твоей каверзе против Анны Алексеевны и Бомелия. Твоя задумка была или нет? А я… ну какой с меня спрос, ты сам посуди? Застращал ты меня, принудил к пособничеству. Грозил, расскажешь-де Бомелию, что я разболтала о его шашнях с католическими пришлецами, а он меня за то ядом изведет. Ведь я девушка была слабая, простая совсем, невинная – где мне противиться? Да и не знала я ничего, что ты злоумышляешь, ни о чем таком не ведала: мое дело было в сундуке голышмя лежать и помалкивать. Еще расскажу, что насильством ты грозил, а был таково немил да постыл, что мне хоть в тот сундук, хоть в петлю, только б не под тебя. Ну а дальше все случилось по воле судьбы и государя…
Годунов настолько растерялся, что на некоторое время полностью утратил власть над собой. Только и мог, что стоять и беспомощно пялить глаза на толстую, размалеванную женщину с умом жесткого и неумолимого мужчины – на эту простолюдинку, которая обрекала его на участь даже горшую, чем просто смерть.
«Господи! – с тоской воззвал Борис. – Господи, ну как же так? За что? Что я ей сделал? Да ничего! Просто решила уничтожить человека, которому всем своим счастьем обязана, без которого так и подбирала бы объедки с немецких тарелок. Погань, погань… а еще врала, что я когда-нибудь стану царем! – вспомнил Борис с горькой, почти детской обидою. – Сама-то небось стала царицею, как и пророчила ее ведьма-мамаша, а я… а мне теперь… И ухмыляется, и жует эти свои чертовы сливы, словно меня самого пережевывает! Да чтоб ты подавилась, зараза!»
Дальнейшее произошло так быстро, что даже и потом, много позже, Борис не мог восстановить в памяти полную картину случившегося. Лепились перед глазами какие-то обрывки. Натолкав в рот слив, Анхен снова поперхнулась, неосторожно вдохнула – и вдруг вскочила с вытаращенными глазами, судорожно кашляя. Изо рта ее летели брызги, недожеванная мякоть, косточка вывалилась… Но, кажется, еще несколько так и застряли в горле, и Анхен не могла их выхаркать, сколько ни тужилась. Уставившись на Бориса налитыми кровью глазами, она показала себе за спину: постучи, мол, помоги!
Годунов сделал шаг вперед – и вдруг замер, стиснул руки в кулаки.
